Шахматы. Еврейские и Арийские. Алехин о евреях в шахматах

 
АЛЁХИН – "РУССКИЙ ИСКАТЕЛЬ ШАХМАТНОЙ ПРАВДЫ"

24.03.1946. – В Португалии скончался (умерщвлен чекистами)
эмигрант Александр Александрович Алехин,
непобежденный чемпион міра по шахматам
Александр Александрович Алехин (20.10.1892-24.3.1946) – чемпион міра по шахматам с 1927 г. по 1935 гг. и с 1937 по 1946 гг. Представитель русской шахматной школы А.Д. Петрова и М.И. Чигорина, выдающийся комбинационный шахматист, міровой рекордсмен по игре "вслепую".

Родился в Москве в семье предводителя дворянства Воронежской губернии. Окончил классическую гимназию. В 13 лет завоевал первый приз в турнире по переписке, проводившемся журналом "Шахматное обозрение". Стал членом Московского шахматного кружка, играл на турнирах в Москве, Петербурге, Дюссельдорфе, Гамбурге, Карлсбаде, Стокгольме, Берлине, Париже.

В 16 лет, победив на Всероссийском турнире памяти М.И. Чигорина (Петербург, 1909), получил звание маэстро и был удостоен фарфоровой вазы – главного приза, учрежденного «Их Императорскими Величествамиե. В 1910 г. поступил на юридический факультет Московского университета, в 1911 г. переехал в Петербург, где стал студентом Императорского училища правоведения (окончил курс в мае 1914 г., получил чин титулярного советника и был причислен к Министерству юстиции).
 

Занял третье место на международном турнире в Петербурге в апреле-мае 1914 г., уступив Э. Ласкеру и Х.Р. Капабланке. По итогам турнира получил звание гроссмейстера. После начала Первой міровой войны был интернирован в Мангейме, где проходил турнир мастеров Германского шахматного союза, однако вскоре был освобожден из заключения и сумел кружным путем вернуться в Россию. По состоянию здоровья (болезнь сердца) Алехин не подлежал призыву в армию. Стал сотрудником Комитета по оказанию помощи одеждой и всем необходимым больным и раненым воинам. В 1916 г. находился на Галицийском фронте в качестве уполномоченного Красного Креста. За спасение раненых был награжден двумя Георгиевскими медалями, а за спасение офицера – орденом Святого Святослава с мечами. Был дважды контужен, лечился в госпитале в Тарнополе. После возвращения в Москву был приписан к правовому отделу Министерства иностранных дел. Выступал с сеансами игры в Москве, Киеве, Одессе и других городах России, в том числе и после Октябрьского переворота.

 
Диплом победителя Всероссийского турнира любителей
Звания маэстро и роскошный диплом, выполненного "акварелью на бристольской бумаге художником Ю.Арцыбушевым

В начале 1919 г. Алехин, находившийся на гастролях в Одессе, был арестован и приговорен к расстрелу по обвинению в связях с белогвардейцами. Лишь благодаря вмешательству председателя Совнарнкома Украины Х. Раковского его освободили как известного шахматиста. Он был определен на работу в Одесский губернский исполком. В августе 1919 г. перебрался в Москву. Работал в военно-санитарном управлении, в Харькове заболел сыпным тифом. В 1920-1921 гг. работал в должности следователя московского Центрального следственно-розыскного управления, в совершенстве владея английским, французским и немецким языками, занимался перепиской с наркоматом иностранных дел по вопросам, связанным с розыском иностранцев, пропавших в России во время революции и гражданской войны. Совмещал эту работу с обязанностями переводчика в Коминтерне. Не прекращал занятий шахматами, занял первое место на первом Всероссийском шахматном чемпионате в октябре 1920 г.

В марте 1921 г. Алехин женился на Анне-Лизе Рюгг – деятельнице Швейцарской демократической партии. Брак был непродолжительным, но позволил Алехину беспрепятственно эмигрировать через Ригу в Берлин, затем он перебрался в столицу русской эмиграции – Париж. В 1921 г. выпустил в Берлине свою первую книгу "Шахматная жизнь в Советской России", в 1924 г. опубликовал работу "Мои лучшие партии (1908-1923)". В 1921-1927 гг. Алехин сыграл в 22 международных турнирах и победил в 14 из них. В 1924-1925 гг. устанавливает несколько мiровых рекордов в сеансах одновременной игры вслепую: Нью-Йорк (1924) – сыграл 26 партий, из которых выиграл 16, проиграл 5 и 5 завершил в ничью; Париж (1925) – 27 партий, из которых победил в 22-х и только в трех проиграл. В 1925 г. стал доктором права, защитив диссертацию "Система тюремного заключения в Китае". В 1927 г. принял французское гражданство. В 1929 г. опубликовал две новые книги: "На пути к высшим шахматным достижениям (1924-1927)" и "Международный шахматный турнир в Нью-Йорке 1927".

Один из критиков-евреев писал: «если Морфи был поэтом шахмат, Стейниц – бойцом, Ласкер – философом, Капабланка – чудо-механиком, то Алехин, согласно русскому, вечно мятежному и самобичующему духу, все больше сказывается как искатель шахматной правдыե. По словам самого Алехина, в сознании мастера во время игры совершается скрытая драма, отмеченная «постоянным столкновением между творческой идеей, стремящейся к безконечному, и стремлением противника к опровержению ееե. Алехин возродил угасший было после десятилетий господства позиционной игры В. Стейница и Э. Ласкера и "автоматизма" Капабланки комбинационный стиль. «Комбинация, – писал Алехин, – душа шахматной партииե.

В 1926 г. Алехин находился на турнирах в Уругвае, Бразилии и Аргентине, где благодаря местному Шахматному союзу получил средства на организацию матча с чемпионом міра Капабланкой. После драматической борьбы в Буэнос-Айресе в сентябре–ноябре 1927 г. одержал убедительную победу, став четвертым в истории шахмат чемпионом мiра.

Февраль 1928 года, Париж, редакция журнала "Иллюстрированная Россия". Чествование Алехина после победы над Капабланкой. Прямо над чемпионом мира – Евгений Зноско-Боровский

Вплоть до 1935 г. с неизменным успехом побеждал на крупнейших международных турнирах, в том числе в матче с Е. Боголюбовым в 1929 г., на 3-й Всемірной шахматной олимпиаде в Гамбурге в 1930 г., во время кругосветного путешествия.

Алехин всячески способствует популяризации шахмат. Он первым из чемпионов мiра провел в 1932-1933 гг. кругосветные шахматные гастроли (США, Мексика, Куба, Гавайские о-ва, Япония, Шанхай, Гонконг, Филиппины, Сингапур, Индонезия, Новая Зеландия, Цейлон, Египет, Палестина, Италия), за время которых сыграл 1320 партий (1161 выиграл и только 65 проиграл).

В 1935 г. Алехин получил вызов на матч за первенство міра от М. Эйве, которому проиграл с разницей в одно очко. Однако одержал убедительную победу на матче-реванше в Гааге в декабре 1937 г., вернув звание чемпиона міра.

С началом Второй мiровой войны в 1940 г. был призван во французскую армию военным переводчиком, попал в плен, после капитуляции Франции был освобожден. Во время немецкой оккупации Европы участвовал в ряде турниров в Зальцбурге, Мюнхене, Варшаве, Кракове, Праге – всего в 8 турнирах, дал несколько сеансов одновременной игры высшим чинам Германии, не проиграв ни разу. Одна из ходивших в эмиграции легенд: игравший черными эсэсовский генерал сдался, а Алехин развернул доску и предложил продолжить игру его фигурами с той же позиции. Генерал вскоре сдался вторично. Алехин снова развернул доску и продолжил игру с момента сдачи противника. Генерал был вынужден сдаться третий раз и раздосадованный выбежал из помещения. В 1943–1944 гг. Алехин вел шахматный отдел в русской эмигрантской антикоммунистической газете "Новое слово", издававшейся в Берлине (единственной разрешенной там немцами) и поддерживавшей Власовское движение.

Работал также шахматным обозревателем в немецкой газете "Паризер цайтунг", где в частности в 1941 г. опубликовал статью "Арийские и еврейские шахматы" ("Arisches und judisches Schach"). Под арийскими шахматами он имел в виду стиль наступательной борьбы на основе творчества и жертвенности, под еврейскими – изнурительный выжидательно-оборонительный стиль в расчете на ошибку соперника по невнимательности. Арийские шахматы, это немецко-европейские и славяно-русские, дарят людям эстетическое и духовное наслаждение. Еврейские же – рационализируют, обедняют, выхолащивают шахматное творчество. Вот несколько выдержек из статьи:

Об арийских шахматах: «Шахматы нельзя сравнивать ни с одной игрой за столом, а именно по одной принципиальной причине, которая накладывает на шахматы отпечаток искусства… Принципиальная разница между шахматами и любыми другими играми, целью которых является завоевание пространства, материала и т.д., состоит в том, что шахматам присуще нечто совсем особенное, а именно – матовая идея. В начале шахматного поединка соперники тоже стараются выиграть друг у друга пространство и материал. Но как только появляется матовая идея, то есть мысль о том, как окружить главную вражескую фигуру, то для осуществления этой идеи оправданы любые жертвы времени, пространства или материала. Поэтому шахматы полезны, поэтому они так привлекательны, потому что – подчас подсознательно – напоминают нам о человеческом стремлении к идеалу, о радости самопожертвования ради идеи. И поэтому шахматы вызывают эстетические чувства, поэтому и торжествует в них чувство красоты, что внутренний дух шахмат соответствует присущему нам стремлению к самопожертвованиюե.

О еврейских шахматах: «Что, собственно, представляют собой еврейские шахматы, еврейская шахматная мысль? На этот вопрос не трудно ответить: 1) материальные приобретения любой ценой; 2) приспособленчество, доведённое до крайности, которое стремится устранить всякую тень потенциальной опасности и поэтому раскрывает идею (если это вообще можно назвать идеей) защиты как таковой!.. Способны ли евреи как раса к шахматам? Имея тридцатилетний опыт, я бы ответил на этот вопрос так: да, евреи чрезвычайно способны к использованию шахмат, шахматной мысли и вытекающих из этого практических возможностей. Но подлинного еврейского шахматного художника до сих пор не былоե.

И далее Алехин дает ряду еврейских шахматистов язвительные характеристики, например: О «мастере из Лодзи, Акибе Рубинштейнеե: «Будучи воспитан в строго ортодоксальном духе с талмудической ненавистью к гоям, он уже с начала своей карьеры был одержим тем, чтобы истолковать свою склонность к шахматам как своего рода "миссию". Вследствие этого он, будучи молодым человеком, принялся изучать шахматную теорию с такой же страстью, с какой он мальчиком впитывал в себя Талмудե. О Нимцовиче: «Рижский еврей Аарон Нимцович относится скорее к эпохе Капабланки, нежели к эпохе Ласкера. На его инстинктивную антиарийскую шахматную концепцию странным образом – подсознательно и вопреки его воле – влияла славянско-русская наступательная идея (Чигорин!). Я говорю подсознательно, ибо трудно даже представить себе, как он ненавидел нас, русских, нас, славян!..ե. «Он однажды вечером завел разговор на советскую тему, глядя в мою сторону, сказал: "Кто произносит слово СЛАВЯНИН, тот произносит слово РАБ". Я ответил ему на это такой репликой: "Кто произносит слово ЕВРЕЙ, тому к этому, пожалуй, нечего и добавить"…ե.

«Все яснее становится единство разрушительной, чисто еврейской шахматной мысли (Стейниц – Ласкер – Рубинштейн – Нимцович – Рети), которая в течение полувека мешала логическому развитию нашего шахматного искусстваե. Алехин также пишет о своем личном вкладе в борьбу с еврейским началом в шахматах, когда он своими победами на международных турнирах оттеснил от борьбы за міровое первенство (матч с Капабланкой) Рубинштейна и Нимцовича.

О Капабланке: «В 1921 году он сумел освободить шахматный мір от еврейской нечисти, в этом безспорно его историческая заслуга. К сожалению, Капабланка воспользовался своим титулом ради самообожествления, что оттолкнуло от него самых близких друзей. Всё же как шахматная личность он весьма велик…ե

О причинах первого проигрыша Эйве в 1935 г. Алехин пишет: «Матч проводился оргкомитетом, состоявшим исключительно из евреев. Меня уговорили взять в секунданты еврейско-голландского мастера Самуэля Ландау, который в решающий момент матча якобы "по личным причинам" бросил меня на произвол судьбы. Техническим руководителем матча был назначен личный секретарь Эйве, житель Вены Ганс Кмох, женатый на еврейке. Нетрудно представить, какой "объективности" я мог от него ждать. И поскольку я проиграл матч, отстав от соперника всего на одно очко, то берусь утверждать категорически, что если бы я своевременно распознал тот особый дух, которым сопровождалась организация матча, Эйве никогда не отвоевал бы у меня титул даже на самое короткое время. Во время матча-реванша в 1937 году также было приведено в движение всё шахматное еврейство. Большинство еврейских мастеров были задействованы в пользу Эйве в качестве корреспондентов, тренеров и секундантов. К началу этого второго матча у меня уже не было никаких сомнений: мне предстояла борьба не с голландцем Эйве, а со всем шахматным еврейством. Моя убедительная победа (+10, – 4) на самом деле стала победой над еврейским заговоромե.

Впоследствии за эту статью его обвинили в "коллаборационизме" и "антисемитизме" и подвергли остракизму, пытались запретить ему участие в международных шахматных турнирах. Кампанию против чемпиона мiра организовали голландец Махгилис (Макс) Эйве (бывший в 1935-1937 гг. пятым чемпионом мира), американцы Ройбен Файн и Сэмюэл Решевский. В частности, в ноябре 1945 г. Алехин был приглашен на рождественские турниры в Лондоне и Гастингсе (Великобритания), однако после отказа Эйве, Файна и Денкера играть в турнире, если в нем будет участвовать Алехин, приглашение было аннулировано. Алехину пришлось публично отмежеваться от статьи "Арийские и еврейские шахматы", заявив, что редактор газеты сам вставил в текст "антисемитские" выражения (возможно отчасти так и было, но замысел статьи был явно алехинским). Но это мало что изменило в отношении к нему со стороны "еврейских шахмат". В 1944 г. Алехин переехал в Испанию, а в конце 1945 г. обосновался в Португалии – эти страны, сохранившие и после войны христианско-корпоративный ("фашистский") строй дали тогда приют многим подобным обвиняемым в коллаборационизме.

В августе 1946 г. в Ноттингеме должен был состояться матч за звание чемпиона міра между Алехиным и советским гроссмейстером М.М. Ботвинником. Учитывая прекрасную спортивную форму чемпиона міра – эмигранта, да к тому антикоммуниста-"власовца" и "антисемита" – для советских властей это состязание было пропагандно невыгодным и нежелательным, тем более в случае возможной победы Алехина. Полковник НКВД Борис Вайнштейн, в то время председатель Всесоюзной шахматной секции, ненавидел Алехина как "антисемита" и прилагал усилия по срыву матча, опасаясь, что Ботвинник проиграет.

23 марта 1946 г. ФИДЕ дала согласие на матч, а 24 марта стало известно о внезапной смерти Алехина. Александра Александровича нашли мертвым в гостинице "Парк-Отель" городка Эшторил близ Лиссабона. Это был первый чемпион мiра по шахматам, который ушел из жизни непобежденным. Мало кто тогда сомневался, что его умертвили чекисты. В 1956 г. его прах был перезахоронен на кладбище Монпарнас в Париже.

На надгробии его написано: «Александр Алехин – гений шахмат России и Франции. Чемпион мира по шахматам с 1927-го по 1935-й и с 1937-го до кончиныե.

М.Н.

***
По официальной версии, жизнь чемпиона мира оборвалась ночью от асфиксии, вызванной закупоркой дыхательных путей куском мяса. В полицейском отчете сказано, что Алехин был найден сидящим в кресле в своем номере. Перед ним стоял накрытый к ужину стол, справа на подставке для чемоданов находилась шахматная доска с расставленными фигурами, а слева на столе лежала книга стихов Маргарет Сотберн, раскрытая на странице, содержавшей строку – "…Это судьба всех тех, кто живет в изгнании…" Однако, существуют данные, говорящие о том, что гроссмейстер был отравлен в ресторане, умер на улице, а уже затем был перенесен в гостиницу. Следует добавить, что католический священник отказался от участия в погребении Алехина, так как на лице усопшего были следы, свидетельствовавшие о насильственной смерти. Чем дальше мы уходим от той скорбной даты, тем труднее становится найти подтверждение той или иной версии. Так или иначе, Александр Алехин ушел из жизни, не успев получить телеграмму о том, что 23 марта исполком ФИДЕ принял решение о проведении его матча с Ботвинником, не зная, что виза во Францию, которой Алехин добивался длительное время, наконец-то оформлена и выслана ему.

***
Александр АЛЕХИН

ЕВРЕЙСКИЕ И АРИЙСКИЕ ШАХМАТЫ
статья

Можно ли надеяться, что со смертью Ласкера – смертью второго и, по всей вероятности, последнего еврейского чемпиона мира по шахматам – арийские шахматы, которые из-за еврейской оборонительной идеи пошли по ложному пути, вновь найдут дорогу к всемирным шахматам? Позвольте мне не быть в этом вопросе слишком оптимистичным, ибо Ласкер пустил корни и оставил нескольких последователей, которые смогут нанести мировой шахматной мысли еще немало вреда.

Большая вина Ласкера как ведущего шахматиста (не хочу и не могу о нем говорить как о человеке и "философе") имеет много сторон. После того как он победил с помощью своего тактического умения Стейница, бывшего на 30 лет старше (впрочем, это было забавным зрелищем – наблюдать за обоими изощренными тактиками, которые пытались внушить шахматному миру, будто они являются великими стратегами и первооткрывателями новых идей!), он ни одной минуты не думал о там, чтобы передать шахматному миру хотя бы одну собственную творческую мысль, а удовлетворился тем, что издал в виде книги серию прочитанных им в Ливерпуле лекций под заголовком "ЗДРАВЫЙ СМЫСЛ В ШАХМАТАХ".

ЛАСКЕР СОВЕРШИЛ ПЛАГИАТ ПО ОТНОШЕНИЮ К ВЕЛИКОМУ МОРФИ

В этих лекциях, в этой книге Ласкер описал у великого Морфи его идеи о "борьбе за центр" и об "атаке как таковой". Ибо шахматному маэстро Ласкеру была чужда сама идея атаки как радостной, творческой идеи, и в этом отношении Ласкер был естественным преемником Стейница, величайшего шута, которого когда-либо знала шахматная история.

Что, собственно, представляют собой еврейские шахматы, еврейская шахматная мысль? На этот вопрос не трудно ответить: 1) материальные приобретения любой ценой; 2) оппортунизм, доведенный до крайности, оппортунизм, который стремится устранить всякую тень потенциальной опасности и поэтому раскрывает идею (если это вообще можно назвать идеей) "защиты как таковой!". С этой идеей, которая в любой разновидности борьбы равнозначна самоубийству, еврейские шахматы – имея в виду их будущие возможности – сами себе выкопали могилу. Потому что при помощи глухой защиты можно при случае (и как часто?) не проиграть – но как с ее помощью выиграть? Пожалуй, можно бы было на этот вопрос ответить так: благодаря ошибке соперника. А что если эта ошибка не будет допущена? Тогда стороннику "защиты любой ценой" ничего другого не останется, как плакаться, жалуясь на "непогрешимость" соперника.

На вопрос о том, как оборонительная мысль пускает корни, ответить не вполне легко. Во всяком случае, в Европе между наполненными огнем и духом матчами Лабурдонне – Мак-Донелл и появлением Андерсена и Мэрфи был период шахматного упадка, глубочайшая точка которого приходится, пожалуй, на матч Стаунтон – Сент-Аман. Этот матч закончился победой Стаунтона, и тем самым этот англичанин завоевал себе законное место в шахматной истории XIX века. В те самые минуты, когда я пишу эти строки, у меня перед глазами лежит книга Стаунтона, посвященная первому всемирному международному турниру, состоявшемуся в 1851 году в Лондоне и выигранному гениальным немецким мастером Андерсеном. Результат этого соревнования, который по существу олицетворял победу наших агрессивных боевых шахмат над англо-еврейской концепцией (в 1-м туре Андерсен разгромил польского еврея Кизерицкого), "теоретик" Стаунтон в своей книге для английской публики отнес его к чисто случайному стечению обстоятельств. Он, Стаунтон, якобы чувствовал себя нездоровым, так как перегрузил себя организационными делами турнира, и т. д. и т. п., то есть обычный, очень хорошо знакомый оправдательный лепет! Поражение же, которое Андерсен нанес Стаунтону, представляло собой нечто гораздо большее, нежели исход борьбы между двумя шахматными мастерами: это было поражением англо-еврейской оборонительной идеи, нанесенной ей немецко-европейской идеей наступательной борьбы.

ШАХМАТНАЯ ДРАМА ЕВРОПЫ

Вскоре после этой победы Андерсена Европа пережила шахматную драму: гений столкнулся с еще большим гением из Нового Орлеана. Сама по себе эта драма еще не переросла в трагедию, ибо игра Морфи в шахматы была игрой в шахматы в полном смысле этого слова. Но, во-первых, Морфи вскоре после своей блестящей победы сошел с ума и тем самым был потерян для шахмат, а, во-вторых, Андерсен так и не смог оправиться после поражения от Морфи и в 1866 году, не проявив особого боевого духа, уступил шахматный скипетр еврею Стейницу. Чтобы ответить на вопросы, чем, собственно, был Стейниц и почему он заслужил играть в наших шахматах ведущую роль, необходимо, как ни странно, ближе рассмотреть вопрос ШАХМАТНОГО ПРОФЕССИОНАЛИЗМА. Дело в том, что в любом жанре искусства – а шахматы, невзирая на то, что в их основе лежит борьба, являются творческим искусством – существует два вида профессионалов. Прежде всего, это те, кто приносит своему делу в жертву все остальное, что дарует человеку жизнь, лишь бы иметь возможность посвятить себя предмету своей страсти. Таких "жертв искусства" невозможно осуждать за то, что они зарабатывают свой хлеб насущный тем, что является смыслом их жизни. Ибо они в избытке дарят людям эстетическое и духовное наслаждение. Совсем иначе обстоит дело у другого, можно смело сказать, – "восточно-еврейского" типа шахматного профессионала. Стейниц, по происхождению пражский еврей, был первым из этого сорта и быстро, слишком быстро, создал свою школу.

СПОСОБНЫ ЛИ ЕВРЕИ КАК РАСА К ШАХМАТАМ?

Имея тридцатилетний опыт, я бы ответил на этот вопрос так: да, евреи чрезвычайно способны к использованию шахмат, шахматной мысли и вытекающих из этого практических возможностей. Но подлинного еврейского шахматного художника до сих пор не было. В противоположность этому я хотел бы, упомянув только тех, кто был на самой вершине, перечислить следующих творческих представителей арийских шахмат: Филидор, Лабурдонне, Андерсен, Морфи, Чигорин. Пильсбери, Маршалл, Капабланка, Боголюбов, Эйве, Элисказес, Керес. "Еврейский урожай" за тот же исторический период весьма скуден. Кроме Стейница и Ласкера заслуживает некоторого внимания деятельность следующей группы (в исторической последовательности): 1) В период декаданса, в период царствования Ласкера (1900-1921) – отметим три имени, а именно Яновский, Шлехтер и Рубинштейн.

 

"БЛЕСТЯЩИЕ" ПАРТИИ ПРОТИВ СЛАБЫХ СОПЕРНИКОВ

Постоянно живший в Париже польский еврей Яновский был, пожалуй, типичнейшим представителем этой группы. Ему удалось найти во французской столице мецената в лице другого еврея, голландского "художника" Лео Нардуса. Тот в течение 25 лет не выпускал Яновского из рук. Кто-то в США показал этому Нардусу несколько партий Морфи, связанных с жертвами. После этого Нардус начал молиться только на Морфи и требовать от своего подопечного Яновского только так называемых "красивых партий". Что ж, Яновский поневоле создавал "блестящие партии", но, как вскоре выяснилось, только против более слабых соперников.

В игре с подлинными мастерами его стиль был таким же деловитым, сухим и материалистичным, как и у 99 процентов его собратьев по расе. Серьезным соперником он для Ласкера никогда не был, и тот побеждал его с легкостью.

В этой связи уместно указать на одну из особенностей "таланта" Ласкера, а именно – избегать опаснейших соперников и встречаться с ними только тогда, когда они вследствие возраста, болезни или потери формы становились для него неопасными. Примеров подобной тактики предостаточно, например, уклонение от матчей с Пильсбери, Мароци и Таррашем, принятие вызова последнего только в 1908 году, когда о победе Тарраша уже не могло быть и речи. Отметим и короткий матч со Шлехтером в 1910 году; ничейный результат этого соревнования был задуман как приманка для более длительного и соответственно оплаченного матча на первенство мира. Вопрос о Шлехтере поэтому заслуживает особого внимания, поскольку в галерее еврейских шахматных мастеров этот человек стоит в значительной степени особняком.

Шахматист без воли к победе, лишенный честолюбия, всегда готовый принять предложенную ничью, он получил от Ласкера прозвище "шахматиста без стиля". Наилучшей иллюстрацией отрицательного влияния чемпиона мира Ласкера является именно то обстоятельство, что эта лишенная темперамента и стиля "шахматная машина" в период с 1900 по 1910 год добилась наибольшего числа побед в турнирах.

ВОСПИТАННЫЙ В НЕНАВИСТИ К "ГОЯМ"

Третьим еврейским конкурентом Ласкера был мастер из Лодзи Акиба Рубинштейн. Будучи воспитан в строго ортодоксальном духе с талмудической ненавистью к "гоям", он уже с начала своей карьеры был, одержим тем, чтобы истолковать свою склонность к шахматам, как своего рода "миссию". Вследствие этого он, будучи молодым человеком, принялся изучать шахматную теорию с такой же страстью, с какой он мальчиком впитывал в себя талмуд. А происходило это в такой период шахматного декаданса, когда на мировой шахматной арене царствовала так называемая венская школа (видевшая секрет успеха не в победе, а в том, чтобы не проигрывать), которую основал еврей Макс Вайс и которая пропагандировалась еврейским трио: Шлехтер – Кауфманн – Фендрих.

Не удивительно, что Рубинштейн, который в этот период все же имел лучшую дебютную подготовку, чем его турнирные соперники, сразу же после своего появления на международной турнирной сцене начал праздновать впечатляющие победы. Самым значительным его успехом, пожалуй, был дележ 1-го места с Ласкером в Санкт-Петербурге в 1909 году, в памятном турнире, на котором я в 16 лет присутствовал в качестве зрителя. С этой вершины и последовало сначала едва заметное, а затем становившееся все более явным падение Рубинштейна. Хоть он и изучал неустанно теорию, хоть он и достигал благодаря этому частичных успехов, тем не менее, ощущалось, что эта учеба все-таки превосходит возможности его хоть и способного к шахматам, но в остальном весьма посредственного мозга.

Вот так и случилось, что я, попав после четырехлетнего советского опыта в Берлин, встретил там Рубинштейна, ставшего гроссмейстером только наполовину и человеком только на одну четверть. Его мозг становился все более затуманенным частично манией величия, частично манией преследования.

Примером может служить следующий анекдот: в конце того же 1921 года благодаря усилиям Боголюбова в Триберге был организован небольшой турнир, в котором участвовал и Рубинштейн. Как это принято, по окончании каждой партии она анализировалась ее участниками. Однажды при таком анализе (я был директором турнира) я обратился к Рубинштейну с вопросом: "Почему вы в дебюте избрали этот ход? Он ведь наверняка не столь хорош, как тот, с помощью которого мне несколько месяцев тому назад удалось победить Боголюбова и который мы с вами совместно проанализировали".

ОН НЕ ХОТЕЛ ПОДДАВАТЬСЯ ВЛИЯНИЮ СОПЕРНИКА

"Да, – ответил Рубинштейн, – но ведь это чужой ход!", Короче говоря, в этот период только его шахматы что-либо значили для него. В последние 10 лет его деятельности (1920-1930 гг.) он, хоть и сыграл несколько хороших партий, хоть и добился кое-каких успехов, тем не менее все сильнее страдал манией преследования. В последние 2-3 года своей шахматной карьеры он, сделав ход, сразу же буквально убегал от шахматной доски, сидел где-нибудь в углу турнирного зала и возвращался к доске лишь после того, как его соперник делал ответный ход. Свое поведение он сам объяснял так: "Чтобы не поддаваться влиянию соперника". В настоящее время Рубинштейн находится в Бельгии, но для шахмат он мертвец навсегда.

Рижский еврей Аарон Нимцович относится скорее к эпохе Капабланки, нежели к эпохе Ласкера. На его инстинктивную антиарийскую шахматную концепцию странным образом – подсознательно и вопреки его воле – влияла славянско-русская наступательная идея (Чигорин!). Я говорю подсознательно, ибо трудно даже представить себе, как он ненавидел нас, русских, нас, славян! Никогда не забуду краткого разговора, который был у нас с Нимцовичем в конце турнира в Нью-Йорке в 1927 году. На этом турнире я его опередил, а югославский гроссмейстер проф. Видмар уже неоднократно побеждал его в личных встречах. Из-за этого он страшно злился, однако не посмел оскорблять нас непосредственно. Вместо этого он однажды вечером завел разговор на советскую тему, глядя в мою сторону, сказал: "Кто произносит слово СЛАВЯНИН, тот произносит слово РАБ*". Я ответил ему на это такой репликой: "Кто произносит слово ЕВРЕЙ, тому к этому, пожалуй, нечего и добавить".

Нимцович приобрел в определенных кругах репутацию "глубокого теоретика", главным образом благодаря опубликованию двух своих книг, которым он дал заглавие: "Моя система" и "Моя система на практике". По моему глубокому убеждению, вся эта "система" Нимцовича (помимо того, что она отнюдь не оригинальна) покоится на неверных предпосылках. Ибо Нимцович делает не только такую ошибку, как попытка достичь синтетического конца при аналитическом начале, а идет еще дальше в своем заблуждении, основывая свои анализы исключительно на личном опыте и выдавая шахматному миру результаты этих анализов за синтетическую правду в последней инстанции. Пожалуй, кое-что правдивое, кое-что правильное в учении Нимцовича все же есть. Но авторство этого "правильного" принадлежит не ему, а другим, как старинным, так и современным мастерам. Поэтому здесь происходил сознательный или подсознательный плагиат. Правильной была, во-первых, идея борьбы за центр. Но это понятие ввел Морфи, а проиллюстрировали его не только блестящие достижения Чигорина, но и победы Пильсбери и Хараузека. Правильными далее были, во-вторых, и, в-третьих, такие прописные истины, как целесообразность захвата седьмой горизонтали, а также то, что использование двух слабостей соперника лучше, чем использование только одной… И вот с помощью таких банальностей Нимцовичу удалось создать себе в Англии и в Нью-Йорке (но не в Америке, ибо еврейский город Нью-Йорк и Америка, слава богу, не идентичны) имя шахматного литератора. Вот такими были те немногие истины, содержавшиеся в его книгах. Наряду с этими истинами там было, однако, и много ложного, и это ложное явилось результатом его шахматной концепции. Ибо все, что у него было хоть сколько-нибудь оригинальным, несло в себе отрицающий все творческое трупный смрад. Примеры: 1) его идея "лавирования" есть не что иное, как разновидность уже известного выжидания ошибки соперника по Стейницу и Ласкеру; 2) идея "избыточной защиты" (преждевременной защиты предположительно слабых пунктов), опять-таки чисто еврейская, препятствующая духу борьбы. Иначе говоря, страх перед борьбой! Сомнение в собственных умственных силах – впрямь печальная картина интеллектуального падения! С этим скудным литературно-шахматным наследием Нимцович и сошел в могилу, покинув немногих последователей и еще меньшее число друзей (не считая его собратьев по расе).

Житель Прессбурга** Рихард Рети имеет перед шахматами те несомненные заслуги, что он довел идею Нимцовича об избыточной защите до абсурда. Дело в том, что он перенес теорию контроля над слабыми пунктами даже в дебют, независимо от того, как соперник будет развивать свои силы. Ему казалось, будто это достигается фианкеттированием обоих слонов. Рихард Тайхман, немецкий гроссмейстер с необычайно тонким чувством шахмат, назвал это двойное фианкетто "игрой в два отверстия". Все яснее становится единство разрушительной, чисто еврейской шахматной мысли (Стейниц – Ласкер – Рубинштейн – Нимцович – Рети), которая в течение полувека мешала логическому развитию нашего шахматного искусства.

* Непереводимая немецкая игра слов. По-немецки слово СЛАВЯНИН звучит как СЛАВЭ, слово РАБ – как СКЛАВЭ, причем в обоих случаях ударение на первом слоге, поэтому эти слова очень схожи по звучанию. (Прим, переводчика).

** Прессбург – прежнее немецкое название Братиславы. (Примеч. переводчика)

Источник: http://www.rus-imperia.com/11_2005/archive1.html

***

ШАХМАТЫ – ЭТО ЖИЗНЬ

Великий шахматист Капабланка отмечал, что Александр Алехин (1892 – 1946) обладал самой замечательной шахматной памятью, которая когда-либо существовала. А Ботвинник говорил, что шахматные произведения Алехина, крупнейшего шахматного художника, будут жить века. Разыгрывая алехинские партии, шахматисты грядущих поколений будут получать истинное эстетическое удовольствие и удивляться мощи его гения. Многие партии Алехина были удостоены призов за красоту игры. Сам Александр Алехин считал, что его успехам помогали его самокритичность, требовательное к себе отношение. Он признавался: "Посредством шахмат я воспитал свой характер. Шахматы, прежде всего, учат быть объективным. В шахматах можно сделаться большим мастером, лишь осознав свои ошибки и недостатки. Совершенно так же, как и в жизни". "Для меня шахматы не игра, а искусство", – говорил он.

Александр Алехин родился в Москве. По происхождению – дворянин. Его отец – Александр Иванович Алехин, мать – Анисья Ивановна, из семьи текстильного фабриканта Прохорова, владельца "Трехгорной мануфактуры". Семья владела имением в Землянском уезде Воронежской губернии. В 1904 году Алехин-старший стал предводителем дворянства Землянского уезда, затем – Воронежской губернии, впоследствии – депутатом четвертой Государственной Думы.

Играть в шахматы Александр научился в 7 лет – ходы фигур ему показала мать. Серьезно увлекся шахматами в 12 лет. Начинал играть в турнирах по переписке, вместе со старшим братом Алексеем. Первую турнирную победу одержал в 1905 году – в гамбитном турнире по переписке, организованном журналом "Шахматное обозрение". В 1908 году стал чемпионом Москвы, в том же году дебютировал на международной арене, в турнире Германского шахматного союза (Дюссельдорф), разделив 4-5 место.

В 1909 году на "Всероссийском турнире любителей" получил звание "Маэстро".

В 1910 году Александр удачно выступил на очень представительном турнире в Гамбурге, опередив несколько гроссмейстеров, хотя в число призеров не вошел, в 1911 – разделил 8-11 места в Карлсбаде (участвовало 26 игроков).

1913 год – Алехин занимает первое место на довольно представительном турнире в Шевенингене. В 1914 году на международном турнире в Петербурге занял третье место после чемпиона мира Ласкера и Капабланки. В том же году Алехин участвовал в турнире в Мангейме, но началась война. Турнир был прерван, Алехин, получивший первое место как безусловный лидер турнира, вместе с другими участниками был интернирован. Некоторое время он провел в тюрьме – из-за фотографии, где был снят в форме воспитанника Училища правоведения, которую приняли за форму офицера русской армии. Благодаря тому, что медкомиссия признала Александра негодным к воинской службе, он был освобожден немецкими властями и вернулся на родину через Швейцарию и Швецию, дав по пути в Стокгольме сеанс одновременной игры на 24 досках. Затем было несколько сеансов в Москве в пользу оставшихся в Германии в плену русских шахматистов, в Серпухове, в Петроградском шахматном собрании, в шахматном кружке при Петроградском политехническом институте.

В 1916 году Александр Александрович давал сеансы одновременной в Одессе и в Киеве, где играл вслепую.

Попутно с шахматной деятельностью, Алехин завершил юридическое образование. В 1916 году отправился добровольцем на фронт, хотя из-за болезни сердца не подлежал призыву. Был командиром отряда Красного Креста. Получил орден Святого Станислава и две медали, был дважды контужен. После второй контузии попал в госпиталь, где играл вслепую с навещавшими его местными шахматистами. По завершении лечения вернулся в Москву.

В феврале 1917 года в Петрограде началась революция, и шахматная деятельность Алехина прервалась на три года.

Революция лишила Александра Александровича дворянского титула и состояния. В 1918 году он отправился через Харьков в Одессу, вероятно, планируя эмигрировать, но не удалось. В 1919 году в Одессе Алехин был арестован ЧК по обвинению в шпионской деятельности и приговорен к расстрелу. Спасло вмешательство кого-то из высокопоставленных советских деятелей. После освобождения шахматист вернулся в Москву и женился. О его первой жене известно немногое – ее звали Александра Батаева, она была вдовой и работала в одном из советских учреждений делопроизводителем.

В 1919-1920 годах Алехин жил сложно: учился на кинокурсах, работал в МУРе следователем, переводчиком в аппарате Коминтерна (он блестяще владел несколькими европейскими языками). Встретил швейцарскую журналистку Анну-Лизу Рюгг, представлявшую в Коминтерне Швейцарскую социал-демократическую партию, и женился на ней.

В 1920 году продолжил шахматную карьеру, заняв первое место на Всероссийской московской Олимпиаде, которая по традиции считается первым чемпионатом СССР.

В 1921 году Александр Александрович легально выехал с женой из Советской России, чтобы, участвуя в турнирах, собрать призовой фонд для матча на первенство мира. Одним из оснований для выезда стало то, что жена Алехина была иностранкой. Формально отъезд из России эмиграцией не считался. До 1924 года советские издания печатали статьи Алехина, в СССР его воспринимали как русского шахматиста, временно живущего за границей.

В Европе Александр Александрович начал активно и успешно выступать в турнирах. На Лондонском турнире 1922 года он занял второе место – победил Капабланка, уже ставший к тому времени чемпионом мира. Там же Алехин вынужден был, чтобы иметь надежду на матч за шахматную корону, подписать "Лондонский протокол", который требовал от претендента обеспечить призовой фонд в 10000 долларов и дополнительно выделить деньги на организационные расходы. Но где взять такие деньги?

Александр Александрович продолжал играть, но неизменно проигрывал Ласкеру и Капабланке. Это его тревожило. Начались и семейные сложности – жена увлекалась лишь общественной деятельностью, супруги жили раздельно, родившегося сына Александра отдали на попечение знакомых.

Но Алехин проявил силу характера. Он занялся анализом своего прошлого творчества и выпустил в 1924 году первый сборник "Мои лучшие партии". Позже вышел еще один сборник. Аналитические труды помогли завоевать признание в шахматной среде. Кроме того, Александр Александрович развелся с женой и женился на Надежде Семеновне Васильевой, вдове генерала Васильева, с которой познакомился в Париже. Она Семеновна была спокойным, мягким, образованным человеком, поддерживала мужа и старалась ему помочь.

В 1925 году Алехин защитил в Сорбонне диссертацию на тему "Система тюремного заключения в Китае" и стал доктором права. В том же году одержал победу на крупном международном турнире в Баден-Бадене (ни Капабланка, ни Ласкер в нем не участвовали). В 1926 принял участие в пяти международных турнирах, в трех из них завоевал первые места, в двух – вторые. В конце 1926 – начале 1927 состоялся тренировочный матч с Максом Эйве, закончившийся в пользу Алехина.

Чтобы достать деньги, около 15 тысяч долларов, для проведения матча с Капабланкой, Алехин провел несколько необычных выступлений, направленных на привлечение внимания потенциальных спонсоров. В 1923 году в Нью-Йорке он установил рекорд игры вслепую, сыграв одновременно 26 партий. В 25-м в Париже побил свой предыдущий рекорд, сыграв вслепую 27 партий, провел сеанс одновременной игры с аэроплана, играл партии, в которых роли фигур на огромной доске выполняли артисты. В конце концов, усилия Алехина увенчались успехом – правительство Аргентины выделило деньги на проведение матча, который был запланирован в 1927 году в Буэнос-Айресе.

Газеты гадали, как претендент намерен победить "мыслящую машину", "шахматный автомат в образе человека", которым представляли Капабланку. Большинство склонялось в пользу Капабланки. Да и сам Алехин не рассчитывал на везение. В течение нескольких предыдущих лет внимательно изучал все партии Капабланки. Результаты анализа, описанные позже Алехиным в одной из книг, оказались довольно интересными: Алехин нашел, что Капабланка действительно очень точен, но все-таки допускает просчеты. Претендент понял: бесполезно пытаться выиграть у Капабланки с помощью дебютных новинок, в таких ситуациях чемпион играет безупречно. Однако в середине партии Капабланку может подвести его легендарная интуиция – быстрота схватывания позиции парадоксальным образом приводит к тому, что чемпион считает наилучшими именно те ходы, которые он заметил сразу, и может просмотреть неочевидное продолжение, если оно не было обнаружено интуитивно. Наибольшее же количество ошибок, по мнению Алехина, Капабланка допускает в эндшпиле.

Матч состоялся, как и было запланировано, в 1927 году в Буэнос-Айресе. Алехин выиграл 6 партий, 3 проиграл, 25 свел вничью, став четвертым чемпионом мира. Матч показал исключительное самообладание русского шахматиста, который до Буэнос-Айреса ни разу не выигрывал у гениального кубинца, а проигрывал ему трижды. Вскоре после начала матча у Алехина началось воспаление надкостницы – чтобы не брать тайм-аута (а матч игрался без ограничения числа партий – до шести побед) Александр Александрович потребовал у доктора удалить ему сразу несколько зубов. Боль стихла – и Алехин продолжил побеждать. В 34-м туре при счете 5:3 партия была отложена в позиции, где Алехин имел преимущество в две пешки. На доигрывание Капабланка не явился, вместо этого прислав письмо, в котором объявлял о сдаче и поздравлял Алехина с победой.

После объявления о сдаче Капабланки Алехина на руках пронесли по улицам Буэнос-Айреса. Со всего мира (в том числе и из СССР) в Буэнос-Айрес шли поздравительные телеграммы. Триумфальная победа над Капабланкой не только принесла Алехину звание чемпиона мира, но и косвенным образом привела к скандальному разрыву его отношений с Россией. Неизвестно, собирался ли Александр Александрович вернуться на Родину, но до 1927 года не отрицал такой возможности.

После возвращения Алехина из Буэнос-Айреса в Париж, в честь победителя был устроен банкет. Выступая на нем, новый чемпион мира сказал, что рад был развеять миф о непобедимости Капабланки. Но на следующий день в некоторых эмигрантских газетах вышли статьи, где к речи Алехина было добавлено: "…пусть так же развеется фантасмагория, царящая на нашей родине". Неизвестно, сказал ли действительно чемпион эти слова – прежде он никогда не позволял себе никаких публичных заявлений, направленных против Советского Союза. Возможно, что публикация антисоветских высказываний от имени Алехина была провокацией, направленной именно на разрыв чемпиона с Россией. Чемпион мог публично отказаться от приписанных ему слов, но он этого не сделал. И стал врагом России, куда уже не вернулся.

Не состоялся и матч-реванш с Капабланкой. Экс-чемпион попытался провести через ФИДЕ изменение правил матча на первенство мира, чтобы играть матч-реванш на более мягких условиях. Алехин отказался играть на каких-либо других условиях, а когда Капабланка все-таки прислал вызов на матч-реванш по правилам лондонского протокола, Алехин уже заключил соглашение о матче на первенство мира с Ефимом Боголюбовым. Отношения двух чемпионов резко ухудшились.

Свое превосходство над соперниками Алехин доказал серией впечатляющих побед, одержанных в течение нескольких лет. Из десяти международных турниров, в которых чемпион сыграл после завоевания звания, он победил во всех десяти.

В середине 30-х годов Алехин пережил творческий кризис. Советские шахматные историки (возможно, выдавая желаемое за действительное) писали о тоске Алехина по России, о его попытках "помириться" с СССР. Некоторые говорили об усталости чемпиона, потере мотивации к самосовершенствованию, вызванной отсутствием достойных противников. В партиях, сыгранных ближе к 1935 году, специалисты начали находить ошибки, иногда достаточно грубые.

Алехин начал слишком много пить. В очередной раз произошли изменения в личной жизни. Во время одной из своих поездок он познакомился с Грейс Висхар, вдовой губернатора Марокко, ставшей вскоре его четвертой женой. Грейс играла в шахматы, выступала в женских турнирах, владела приличным состоянием, но тоже любила выпить. Кроме того, Грейс отказалась принять сына Алехина, Александра.

Здоровье чемпиона ухудшилось, нервы были расшатаны.

Все это проявилось в матче на первенство мира с Максом Эйве, начавшемся в октябре 1935 года. Начав его в обычной для себя уверенной манере, в первых 9 партиях Алехин лидировал, казалось, что исход матча предрешен. Но после этого чемпион вдруг запил и проиграл несколько партий. Оказавшись в трудном положении, он впал в депрессию, допустив в результате еще несколько грубых ошибок. К концу матча Алехину удалось собраться, но времени для исправления ситуации уже не осталось. К тому же подвело здоровье.

Во время матча с Эйве в СССР, в газете "Известия" была опубликована телеграмма: "Не только как долголетний шахматный работник, но и как человек, понявший громадное значение того, что достигнуто в СССР во всех областях культурной жизни, шлю искренний привет шахматистам СССР по случаю 18-й годовщины Октябрьской революции. Алехин". Эмигрантские газеты реагировали на это крайне недоброжелательно, злословили. Но Александр Александрович получил приглашение на международный турнир 1936 года в Москве, хотя не принял в нем участия.

На турнире в Ноттингеме в 1936 году Алехина снова постигла неудача – он занял лишь 6-е место. Униженный поражением, Алехин хотел во что бы то ни стало вернуть звание чемпиона мира. Критики твердили, что у экс-чемпиона нет никаких шансов, но матч-реванш 1937 года расставил все по местам. После четырех ничьих Алехин добился победы, захватив в матче безусловное лидерство. Победа Алехина была зафиксирована после 25-й партии. Удрученный поражением Эйве вынужден был признать, что Алехин восстановил репутацию сильнейшего среди живущих шахматистов.

В 1939 году вышла новая книга Алехина "Мои лучшие партии". В августе-сентябре Алехин участвовал в 8-й шахматной Олимпиаде, проходившей в Аргентине. Выиграв 9 партий и сведя вничью 7, он получил максимум очков среди лидеров команд, но первое место досталось Капабланке. Во время Олимпиады в Европе началась война – Германия напала на Польшу. Второй раз война вмешивалась в жизнь Алехина. Многие из европейских участников Олимпиады после начала войны не вернулись домой, оставшись в Америке, но Александр Александрович уехал в Европу.

В 1940 году Алехин с женой сначала жил в Португалии, после нападения фашистской Германии на Францию вступил добровольцем во французскую армию, где служил переводчиком, в звании лейтенанта. После оккупации Франции Алехин на некоторое время выехал в Португалию. Продолжились переговоры о матче с Капабланкой. Оба соперника очень хотели сыграть этот матч, амбиции были на время забыты, финансовые условия приняты достаточно скромные, соглашение было вскоре заключено. Но Капабланке не удалось достать денег на проведение матча, а кубинское правительство отказало ему в помощи. В результате матч не состоялся, а в 1942 году Капабланка умер.

Жена Александра Александровича Грейс не пожелала уехать к нему в Португалию, поскольку не хотела бросать свой дом в Дьеппе, уже подвергшийся разграблению. Чтобы сохранить остатки имущества жены и обеспечить ей защиту от репрессий, Алехин был вынужден обратиться к германским властям за поддержкой. Немцы охотно вошли в контакт с чемпионом мира – его имя было неплохой рекламой. Спекулируя на положении шахматиста, его привлекли к участию в турнирах на территории рейха. Алехин играл в международных турнирах, иногда проводил сеансы одновременной игры для офицеров вермахта. В одном из таких сеансов он достиг ошеломительного успеха – играя одновременно на 75 досках, выиграл все партии. Поскольку все имущество Алехина и его жены было разграблено, шахматы остались единственным способом существования.

В январе 1943 года Александр Александрович заболел скарлатиной. Детская болезнь в зрелом возрасте протекала тяжело. Врачам удалось спасти жизнь Алехина, но здоровье его было подорвано.

В октябре 1943 года он выехал на турнир в Испанию и уже не вернулся на оккупированные фашистами земли. В Испании Алехин жил в бедности – вялая военная шахматная жизнь доходов не приносила. Александр Александрович стал давать частные уроки подающему большие надежды 13-летнему Артурито Помару (впоследствии – гроссмейстер, неоднократный чемпион Испании), материалы которых позже вошли в опубликованный шахматный учебник "Завет". Выпустил еще один сборник, куда вошли партии, сыгранные во время Второй мировой войны.

В 1945 году Алехин был приглашен на турниры в Лондоне и Гастингсе, но приглашения вскоре были отозваны: американская шахматная федерация потребовала от устроителей исключить Алехина из числа участников, угрожая в случае отказа бойкотировать турниры. На Лондонском турнире прозвучали требования лишить Алехина, как коллаборациониста и антисемита (антисемитские высказывания ему явно приписывались), звания чемпиона и объявить ему бойкот. Ни объяснения Алехина, ни тот факт, что далеко не он один играл в турнирах на оккупированных территориях, во внимание не принимались. Чемпион опубликовал открытое письмо, оно произвело впечатление, но ничего не изменило в его положении.

Все эти события не могли не сказаться на состоянии Алехина. Он потерпел неудачу на турнире в Касересе, заняв второе место. После войны возобновились переговоры о матче на первенство мира между Алехиным и Ботвинником, который успешными выступлениями показал основательность своих притязаний на шахматный трон. Алехин начинает усиленную подготовку к соревнованию.

23 марта 1946 года ФИДЕ официально подтвердило факт соглашения о матче Алехин-Ботвинник. Но в марте Александр Александрович был найден мертвым в своем гостиничном номере, сидящим в кресле у столика с расставленными в начальной позиции шахматами. Разные издания приводили разные официальные причины смерти: или асфиксия – удушье, наступившее вследствие попадания в дыхательные пути кусочка мяса, или паралич сердца. Были и версии смерти Алехина, согласно которым его убили – отравили.

http://www.trdn.ru/person/full/1176954274.html

Այս գրառումը հրապարակվել է Аналитика, Армяно-Арийский Орден խորագրում։ Էջանշեք մշտական հղումը։